"инстинкт несвободы издревле органически присущ человеку" (Евгений Замятин).
Нет, я не болельщик, впрочем, как и большинство тех россиян, что сидят сегодня у телевизоров, взволнованно следя за перипетиями лыжно-саночных соревнований. Даже само слово "скелетон", еще совсем недавно вызывало к меня ассоциации, скорее связанные с "Байками из склепа", чем с Олимпийскими играми. Но вот, поди же ты: следил за победными заездами Александра Третьякова, и вдруг выдохнул прямо в чай:"Давай! Давай"!
"Что он Гекубе? Что ему Гекуба? — А он рыдает" (с).
Что я Третьякову? Что мне Третьяков? А я ликую.
Скажу честно: телевизор я включил ненадолго за ужином, и настроил на спортивный канал только потому, что за едой предпочитаю слышать умиротворяющий шум внешнего мира, а не ловить тревожный ритм собственных мыслей. А спортивный канал — исключительно по причине абсолютной непереносимости всех прочих каналов федерального телевидения. Мой любимый "Дискавери" же, было просто лень искать.
Тем более поразила меня собственная реакция на олимпийский репортаж: происходящее сразу захватило меня, вовлекло в водоворот эмоционального сопереживания, хотя я ни на секунду не сомневался, что та "Рос-си-я! Рос-си-я!", к которой взывали счастливые болельщики, имеет весьма мало общего с Россией, в которой я живу. И что большинство этих замечательных мужчин и женщин, с раскрасневшимися щеками, так искренне поддерживающих наших спортсменов, едва ли станут с таким же энтузиазмом кричать "Сво-бо-ду! Сво-бо-ду" в день вынесения приговора узникам Болотной.
И, тем не менее, пусть на несколько мгновений, я почувствовал себя частью того огромного "Мы", к которому впервые приобщился на военных сборах еще в университетские годы. Наш капитан, глядя на похмельное лицо которого, мы часто вспоминали строки из песни Высоцкого: "Капитан! Никогда ты не будешь майором", любил строевую подготовку. А мы не любили, по молодости, не понимая сакрального смысла этого занятия. Поэтому, строевой шаг не давался толпе университетских штафирок. И только один раз, маршируя перед каким—то приезжим генералом, нам удалось поймать единый ритм; и сразу спины наши выпрямились, головы гордо поднялось, и мы почувствовали себя чуть ли не единым целым.
Вы будете смеяться, но подобное чувство я испытал в 1990 году, когда многосоттысячный митинг на Манежной площади дружно скандировал: "Ель-цин! Ель-цин!". Уже тогда мне был лично неприятен этот всплывший из обкомовских недр "отец русской демократии", и я в тот раз довольно легко удержался от того, чтобы присоединиться к этому реву.
А потом я столкнулся с оборотной стороной той же медали, когда мы — депутаты, проголосовавшие на Съезде против назначения Гайдара главой правительства, возвращались в гостиницу "Россия", через толпы ельцинистов, сотрясавших воздух криками: "Позор", и норовивших оплевать зазевавшихся "врагов демократии".
После этого, даже слыша гул многотысячной толпы, в едином порыве скандировавшей за или против кого-то, или чего-то, я уже никогда не мог отделаться от мысли, что завтра-послезавтра такая же, или даже большая толпа начнет выкрикивать прямо противоположные лозунги.
И вот опять: "Рос-си-я! Впе-ред"!
Да я не против, но только не покидает сосущее предчувствие, что кто-то уже готовит следующую серию лозунгов, ключевым словом в которых станет "По-зор!", но не спортсменам-неудачникам, разумеется, а тем "безродным космополитам", кто недостаточно громко кричал: "Вперед".
А еще через несколько лет или десятилетий (это — как повезет), не менее внушительные хоры запоют: "Рос-си-я! На-зад!".
Не верите? Ну-ну.
Вот сегодня я почувствовал вдруг и вновь свою сопричастность многомиллионному коллективу — в данном случае болельщиков. А потом пошел перечитывать роман Замятина "Мы", попутно вспоминая бурную биографию этого пролетарского писателя, умолявшего некогда Сталина отпустить его за границу. Затравленный литератор писал "Отцу народов": "Я знаю, что если здесь в силу моего обыкновения писать по совести, а не по команде — меня объявили правым, то там раньше или позже по той же причине меня, вероятно, объявят большевиком. Но даже при самых трудных условиях там я не буду приговорен к молчанию".
Сталин отпустил писателя и тот уехал в Париж. А "Мы" не отпустили бы ни за что, как не отпускали и не отпускаем тысячи и тысячи других, сбившихся с нашего чеканного шага.
А Булгакова Сталин не отпустил, но дал писать и ставить пьесы. Хоть и клевали, травили, долбили.
Так мы и ходим кругами, выпятив грудь, высоко подняв голову, чувствуя себя связанными тысячами нитей со всем народом, не замечая, что с каждым новым разворотом наши шеренги становятся всю уже, а ряды — все жиже.
Но чего стоят все не выпущенные из коллективных объятий жертвы по сравнению с удовлетворением нашего основного инстинкта — похоти несвободы?
Образованный философствующий Кролик из "Винни Пуха" резонно спросил: "Что значит Я? Я бывают разные!".
Точно так же разными бывают и "Мы" — когда в едином порыве, когда и сами по себе. Можно испытывать радостное "чувство локтя", а можно и затаптывать сбившегося с шага. А выбор в "Мы" — всегда личный.
! Орфография и стилистика автора сохранены
Многие годы на нашем сайте использовалась система комментирования, основанная на плагине Фейсбука. Неожиданно (как говорится «без объявления войны») Фейсбук отключил этот плагин. Отключил не только на нашем сайте, а вообще, у всех.
Таким образом, вы и мы остались без комментариев.
Мы постараемся найти замену комментариям Фейсбука, но на это потребуется время.
С уважением,
Редакция
